Lev Vladímirovich Lósev

Nació en Leningrado en 1937. Su padre, Vladímir Lishfits, fue poeta y escritor de literatura infantil, al igual que su madre, Asia Guénkina.
En 1959 se licenció en la facultad de filología LGU. Entre 1959 y 1961 trabajó en un periódico de Oja-na-Sajalín, y desde 1962 hasta 1975 fue redactor de la revista infantil «La Hoguera» de Leningrado. A principios de 1976 abandonó la Unión Soviética y se estableció en los Estados Unidos, donde cursó estudios de postgrado en la universidad de Michigan y trabajó en la editorial «Adris». Desde 1979 da clases de literatura rusa en un instituto de New Hampshire.
En su juventud escribió poesía y formó parte del círculo de poetas de Leningrado al que se conoce como «la escuela filológica» (Leonid Vinográdov, Mijail Yeriomin, Serguei Kulle, Vladímir Ufliand, y otros). Fueron próximos a este círculo Yevgueni Rein, y un poco más tarde, Iósif Brodski.
A los 22 años abandonó la poesía, convencido de su falta de talento. No obstante, continuó escribiendo poesía infantil  —siguiendo la tradición familiar— y teatro de marionetas.
Retomó la poesía poco antes emigrar, en 1974. Sus primeras publicaciones vieron la luz en el extranjero, y en Rusia, sólo a partir de 1988.
Entre sus obras, cabe destacar «El desembarco milagroso» (1985), «Poesías de cuatro libros» (1999) y «Iósif Brodski: un intento de biografía literaria» (2006). Murió el 6 de mayo de 2009 en EEUU.

СОНАТИНА БЕЗУМИЯ

1. Allegro: Ленинград, 1952
Иван Петрович спал как бревно.
Бодрый встал поутру.
Во сне он видел вшей и говно,
что, как известно, к добру.
Он крепко щеткой надраил резцы.
В жестянке встряхнул порошок.
Он приложил к порезам квасцы,
т.е. кровянку прижег.
Он шмякнул на сковородку шпек,
откинув со лба вихор.
"Русский с китайцем братья навек", –
заверил его хор.
Иван Петрович подпел: "Много в ней
лесов, полей и рек".
Он в зеркале зубы подстриг ровней
и сделал рукой кукарек.
Он в трамвае всем показал проездной
и пропуск вохре в проходной.
Он вспомнил, что в отпуск поедет весной
и заедет к одной.
Браковщица Нина сказала: "Привет!"
Подсобница Лина: "Салют!"
Низмаев буркнул: "Зайдешь в обед".
Иван сказал: "Зер гут".
И пошел станок длинный день длить,
резец вгрызаться в металл.
Иван только раз выбегал отлить
и в небе буквы читал.
Из-за разросшегося куста
не все было видно ему:
ПОД ЗНАМЕНЕМ ЛЕ
ПОД ВОДИТЕЛЬСТВОМ СТА
ВПЕРЕД К ПОБЕДЕ КОММУ
   
2. Andante: New York, 1992
Оборванец, страдающий манией
ощущения себя страной,
растянувшейся между Германией
и Великой Китайской Стеной.
Неба синь – у него под глазами,
чернозем – у него под ногтями,
непогодой черты его стерты,
пухнет брань на его языке;
понукаемый голосами,
он чего-то копает горстями,
строит дамбу в устье аорты,
и граница его на замке!

3. Allegretto: Шантеклер
Портянку в рот, коленкой в пах, сапог на харю.
Но чтобы сразу не подох, не додушили.
На дыбе из вонючих тел бьюсь, задыхаюсь.
Содрали брюки и белье, запетушили.
Бог смял меня и вновь слепил в иную особь.
Огнеопасное перо из пор поперло.
Железным клювом я склевал людскую россыпь.
Единый мелос торжества раздул мне горло.
Се аз реку: кукареку. Мой красный гребень
распространяет холод льда, жар солнцепека.
Я певень Страшного Суда. Я юн и древен.
Один мой глаз глядит на вас, другой – на Бога.

SONATINA DE LA LOCURA  

1. Allegro: Leningrado, 1952
Iván Petróvich como un tronco durmió
y se levantó de muy buen humor.
Había soñado con piojos y mierda
que, como se sabe, es cosa buena.
Cepilló bien sus dientes hasta sacarles brillo.
Agitó un bote de polvos metálico.
 Se untó alumbre en los cortes,
es decir, paró la sangre de cuajo.
Lanzó un trozo de carne a la sartén,
y de la frente se apartó un mechón.
“Rusos y chinos, para siempre hermanos”,
le aseguraba un coro en la radio.
Iván Petróvich se puso a cantar: “Vivo en un país
lleno de bosques, campos y ríos”.
Ante un espejo se cortó los dientes a ras
y con la mano hizo un gesto burlón.
Su billete en el tranvía a todos mostró,
y al guarda también su pase al entrar.
Recordó que en primavera de vacaciones iría,
y que a una amada pasaría a visitar.
Nina, la obrera, le dijo: “¡Qué tal!”
Lina, la ayudante, gritó: “¡Salud!”
Nizmáyev gruñó: ¡a la hora de comer te quiero ver!
 e Iván contestó: ¡Zer gutt!
La máquina el largo día alargó,
y la cuchilla el metal mordisqueó.
Iván salió a mear sólo una vez,
y unas letras en el cielo leyó,
pero un espigado arbusto le tapaba
y no todo el eslogan pudo ver:
BAJO LA BANDERA DE LE…
BAJO EL MANDO DE STA…
HACIA EL TRIUNFO  DEL COM…

2. Andante: New York, 1992
El delirio de un vagabundo
que imagina ser su país,
que se extiende desde Alemania
hasta la gran muralla china.
El cielo morado —bajo sus ojos,
la riqueza de la tierra —bajo sus uñas,
el mal tiempo ha borrado los rasgos de su cara,
y la boca se le ha llenado de injurias.
Escarba algo a puñados
forzado por unas voces,
y construye un dique en la aorta de su corazón,
¡qué bien cerradas están sus fronteras!

3. Allegretto: Chantecler *
Calcetín a la boca, rodillazo en la ingle, una bota en la jeta.
Y para que no la diñara en el acto, no me asfixiaron del todo.
Me resistí entre jadeos a los cuerpos apestosos en un potro de tortura.
Pantalones y calzones me fueron arrancados: como un gallo fui violado.

Dios me aplastó y me esculpió en otro ser.
Desde entonces brota por mis poros una pluma inflamable.
Con mi pico de hierro me trago a la chusma,
y me hincha de orgullo un canto triunfal.

Este es mi credo: quiquiriquí. Mi cresta rojiza
propaga el frío del hielo y el calor del sol.
Soy el cantor del juicio final. Soy joven y anciano.
Con un ojo os observo; con el otro, miro a Dios. 

*Gallo, en francés antiguo. Aquí hay un juego de palabras: en Rusia, en jerga carclaria denominan “gallo” al homosexual o al que es violado por otros reclusos.

 ***
«Извини, что украла», — говорю я воровке;
«Обязуюсь не говорить о верёвке», — говорю палачу.
Вот, подванивая, низколобая проблядь
Канта мне комментирует и Нагорную   Проповедь.
Я молчу.

Чтоб взамен этой ржави, полей в клопоморе
вновь бы Волга катилась в Каспийское море,
  вновь бы лошади ели овёс,
чтоб над родиной облако славы лучилось,
чтоб хоть что-нибудь вышло бы, получилось.
  А язык не отсохнет авось.

***
“ Perdón por haber robado “, le digo a la ladrona;
“ Me comprometo a no hablar de la soga”,-
  le digo al verdugo.

Mira por dónde, la puta corta apestosa
me habla de Kant y del Sermón de la Montaña...
Me callo.

Que en lugar de éste oxidado país,
de éstos campos de insecticidas,
corra de nuevo el Volga hacia el mar Caspio,
de nuevo los caballos coman avena,
que sobre la madre patria brillen nubes de gloria,
que algo, por lo menos algo, salga.  
Y ojala pueda seguir hablando. 

ИСПАНСКИЙ ПЕЙЗАЖ С НАМИ

                   В Мадрид приехал журналист.
                               Владимир Лифшиц

Как турист прокатился с женой по Испании,
пил плохое вино и закусывал постно,
словно книгу читал в слишком новом издании
и вообще слишком поздно.

От печальных бульваров с подъездами барскими
Барселоны на юг, к андалузским оливам,
не якшаясь со взрывоопасными басками,
к молчаливым

арабескам Альгамбры, как письмам непосланным,
к темным ряби арабской в прудах отраженьям –
к тем разбросанным письмам по мерзлым, обосранным
теруэльским траншеям.

С той забытой, с той первой войны что кричат они?
С той войны, где отец мой хотел быть убитым,
что молчат? – неподписаны, но припечатаны
колесом и копытом.

Еле слышно – «…учти, коммунисты – предатели…» –
шелестит – «…марокканцы поставят нас к стенке…».
…Мы гуляли, глазели и весело тратили
евроденьги.

Против слова «Испания» выставим галочку
и по этому поводу выпьем маленько.
Эх, попросим испаночку сбацать цыганочку –
фламенко.

NOSOTROS EN EL PAISAJE ESPAÑOL

Llegó a Madrid un periodista.
Vladimir Lifshitz.

Hice turismo con mi esposa por España,
bebí vino malo y comí poco,
como si leyera un libro en una edición demasiado nueva
y encima demasiado tarde.

Desde las afligidas avenidas barcelonesas
con sus portales señoriales
al  sur, hacia los olivares andaluces,
sin acercarse a los vascos explosivos,
hacia los silenciosos

arabescos de la Alhambra, como cartas sin enviar,
a los oscuros reflejos árabes ondulándose en los estanques -
a las cartas esparcidas por las heladas, asquerosas
trincheras de Teruel.

¿De aquella olvidada, de aquella primera guerra
qué gritan?
¿De aquella guerra, en la cual mi padre quiso ser matado,
qué callan? - sin firmar, pero selladas
con rueda y pezuña.

Apenas se oye- “ten en cuenta, comunistas-traidores…”-
susurra- “… los marroquíes nos fusilarán…”
…Nos paseamos embobados
gastando euros alegremente.

Delante de “España” pongamos “visitado”
y para celebrarlo tomemos una copita.
¡Ea!  a una españolita  pediremos
Nos baile un tsiganochka*–
Flamenco.

* Tsiganochka – baile gitano de origen ruso

***
Я видал: как шахтер из забоя,
выбирался С. Д. из запоя,
выпив чертову норму стаканов,
как титан пятилетки Стаханов.
Вся прожженная адом рубаха
и лицо почернело от страха.

Ну а трезвым, отмытым и чистым,
был педантом он, аккуратистом,
мыл горячей водой посуду,
подбирал соринки повсюду.
На столе идеальный прядок.
Стиль опрятен.  Синтаксис краток.

Помню ровно-отчетливый бисер
его мелко-придирчивых писем.
Я обид не держал на зануду.
Он ведь знал, что в любую минуту
может вновь полететь, задыхаясь,
в мерзкий мрак, в отвратительный хаос.

Бедный Д.!  Он хотел быть готовым,
оттого и порядок, которым
одержим был, имея в виду,
что, возможно, другого раза
нет, не вылезешь нa свет из лаза,
захлебнешься кровью в аду.

***
Como a un minero de la cantera,
vi salir a S.D. de la dipsomanía,
al meterse una  ración de vasos infernal
como el titán del plan quinquenal Stajanov.
Por el infierno toda su camisa quemada
y ennegrecida de horror la cara.
 
Pero en estado sobrio, ya lavado y limpio,
era escrupuloso, pulcro,
lavaba con agua caliente la vajilla,
recogía motas de polvo por doquier.
En la mesa un orden perfecto.
El estilo esmerado. La sintaxis concisa.

Recuerdo la letra exacta y precisa
de sus nimio-quisquillosas cartas.
No me enfadaba con este pesado.
Pues sabía él que en cualquier momento,
bien pudiera ser que volara de nuevo, asfixiándose,
hacia las sórdidas tinieblas, al repugnante caos.

¡Pobre D! Quería  estar preparado,
Y por ello estaba poseído por el orden hasta la locura,
sabiendo que, quizás, no habrá otra vez:
no saldrá del agujero hacia la luz,
atragantándose de sangre en el infierno.

ЛУЧ

Каморка. Фолианты. Гном,
набитый салом и говном.
Бумажки. Грязная еда.
По ящику белиберда.

Ночь с гномосексуальным сном.
В постели чмокающий гном.

…И, пройдя сквозь окошко и по половицам без скрипа,
лунный свет пробегает по последней строке манускрипта,
по кружкам, треугольникам, стрелкам, крестам,
а потом по седой бороде, по морщинистой морде
пробирается мимо вонючих пробирок к реторте,
где растет очень черный и очень прозрачный кристалл.

RAYO

Cuartucho oscuro. Infolios. Gnomo,
lleno de grasa y de mierda.

Papelitos. Comida sucia.
En la tele, disparates.

Noche de sueño gnomosexual.
En la cama un gnomo besucón.

…Y, pasando a través de la ventana y el parquet, sin crujir,
un rayo de luna recorre la  última  línea del manuscrito,
por los círculos, los triángulos, las agujas, las cruces,
y luego por la barba  gris, la cara arrugada
penetrando cerca de las  pestilentes probetas de retorta,
dónde crece un  negrísimo  y transparentísimo cristal.

ПАМЯТИ ПОЛЯРНИКА

О подлом бегстве ездовых собак,
о картах лгущих, о подошвах съеденных,
затерянная в нрзб сведеньях,
на нас глядит с последнего листа
овалом обведенная два раза
отчетливо-бессмысленная фраза:
«Альдебаран – слеза, а не звезда».

Такое написать на широте
0°, где тризну правит полюс!
Где, обеззвученный, вмерз в льдину санный полоз.
Где звезды замерзают в бороде.

A  LA MEMORIA DEL EXPLORADOR  POLAR

Sobre la vil escapada de los perros de tiro,
sobre los mentirosos mapas, sobre las suelas comidas,
perdida  en lo indescifrable de la información,
nos mira desde la última página
trazada ovalmente dos veces
la clara y sin sentido frase:
“Aldebarán - es una lágrima  y no una estrella”.

Escribir semejante cosa en la latitud
0º, ¡dónde el polo nos lleva al festín funerario!
Dónde, enmudecido, se congela en un témpano de hielo, el trineo.
Dónde las estrellas se congelan en la barba.

* * *
Леса окончились.
Страна остепенилась.
Степь – равноправье необъятного объёма и неуклонной плоскости.
Синь воздуха и зелень разнотравья.
Тюльпаны молятся, сложив ладоши.
Разнузданные лошади шалят.

Раздут костёр сушайших кизяков.
Надут шатёр китайчатого шёлка.
Взмывает Чингисхан на монголфьере.
Внизу улус улучшенной Сибири.
В курганах крепко спят богатыри –
Хабар, Иркут и Ом с Новосибиром.
А жаворонки в синем ворожат,
как уралмашевская группировка:
поют «ура» и крылышками машут.

Тюльпаны молятся, сложив ладоши.
Беспроволочный интернет молитвы
соединяет их с Седьмой Ступенью
Всевышней Степи.

***
Se acabaron los bosques.
Maduró el país.
La estepa- igualdad de infinita magnitud y uniforme llanura.
Azul del aire y verde de hierbas varias.
Rezan los tulipanes, juntando sus pétalos.
Desbocados, los caballos juegan alocadamente.

De secos estiércoles se avivó la hoguera.
La tienda hinchada de seda china.
Levanta el vuelo el Gengis Kan en la montgolfier.
Abajo el ulus*  de la  reformada  Siberia.
En los túmulos duermen profundamente los héroes-
Jabar, Irkut y Om con Novosibir.
Y las alondras en el azul, cuentan la buenaventura,
сual  banda de uralmash**
сantan “hurra” y sus alitas baten.

Rezan los tulipanes, juntando sus pétalos.
El internet inalámbrico de plegarias
los conecta al Séptimo Escalón
de la Suprema Estepa.

*Ulus  -  región en los tiempos del imperio de Gengis Kan.
         En la Rusia actual quiere decir pueblo o  aldea en Buriatia y Kalmikia. 
 
**Uralmash – fábrica de construcción de maquinaria en los Urales.

ВСЯКОЕ БЫВАЕТ

Бывает мужиков в контору так набьется –
светлее солнышка свеченье потных рож.
Бывает человек сызранку так напьется,
что всё ему вопит: «Ты на кого похож?»

«Ты на кого похож?» – по-бабьи взвизги хора
пеструх-коров, дворов и курочек-рябух.
«Я на кого похож?» – спросил он у забора.
Забор сказал что мог при помощи трех букв.

HAY  DE  TODO

Sucede que en la oficina del pueblo se amontonan tantos hombres-
brillantez de caras sudadas más clara que un solecito.
Sucede que temprano por la mañana se emborracha un hombre tanto,
que todo parece gritarle : “¿En qué te has convertido?”

“¿En qué te has convertido?” chillidos agudos de mujer 
de un coro de abigarradas vacas, de corrales  y  polluelos moteados.
“¿En qué me he convertido?”- le preguntó a la cerca.
La cerca le dijo lo que pudo con la ayuda de cinco letras.*

 *    En el texto ruso "tres letras", un eufemismo para palabra rusa que corresponde a  “POLLA”

НА МАРОККАНСКОЙ ГРАНИЦЕ

Поток тойот растянут на версту.
Ментяра марокканский, точно боров
ленивый, разжиревший от поборов,
обратно в Африку пускает их за мзду.

Иные пробираются пешком,
в обход поста шустрят по козьей тропке,
на спину взгромоздив себе коробки
с беспошлинным стиральным порошком.

Не оступиться бы, не растерять
бесценный груз…  Бог в помощь, пешеходы!
Авось бурнус удастся отстирать
от грязи, нищеты и несвободы.

EN  LA  FRONTERA  MARROQUÍ

Cola de toyotas de una versta*.
El policía marroquí parece un cerdo,
holgazán, cebado de sobornos,
cobrándoles les deja entrar de nuevo a Africa.

Otros penetran a pie ,
ágilmente rodean el puesto por un camino de cabras,
en sus espaldas llevan cajas amontonadas
de detergente libre de impuestos.

Que no tropiezen, que no pierdan
la preciada carga.... ¡Que Dios os asista, peatones!
Ojalá se logre limpiar el albornoz
de la suciedad, la pobreza, y la esclavitud.