1 2

О Терезе и о книгах

«У меня всё было очень обычно. Мои родители оба были учителя. Они поженились в 1936 году. В монастырь я захотела уйти в 18 лет, но мне пришлось подождать пять лет. Я была старшей из семи детей. Я пришла в монастырь 3 апреля 1961 года. Период постулантата мне дался с большим трудом. Но с тех пор, как я постриглась в монахини, всё пошло нормально».

Сестра Мария-Тереза, сухощавая, с интеллигентным лицом и в очках, – самая активная, когда речь заходит о музыке и о чтении (семейное воспитание, наверное).
– Вы читаете что-нибудь помимо религиозных книг?
– Да, биографии, историю...
– А романы?
– Нет, это нет.
– А почему? Нельзя?
– Можно, но мы считаем, что это потеря времени. Хорошие романы есть... например, у Мартина Дескальсо есть хорошие романы. Или у этого француза, Бернаноса, «Дневник сельского священника»... Но, в общем, за редким исключением, – это пустая трата времени.
/Х.Л. Мартин Дескальсо – по профессии священник, но он пишет романы и даже получил кое-какие литературные премии; я с его творчеством не знакома. А «Дневник сельского священника» Жоржа Бернаноса я читала, и мне тоже понравилось./
Из этих пяти Тереза дольше всего в монастыре. Она ещё застала времена, когда, разговаривая с посторонним человеком, монашки должны были закрывать лицо. Помнит, как дантист приходил в монастырь со своей бормашиной, «несколько пломб он мне сделал здесь; теперь мы сами ходим к дону Антонио». Послабления в монашеской жизни связаны с решением Ватиканского консилиума в начале 60-х годов, который попытался немножко скоординировать религиозную жизнь с современной реальностью.

Монахини-иммигрантки

Лус, колумбийка 34 лет: «Я почувствовала влечение к религиозной жизни в 15 или 16 лет, но тогда я не смогла... Потому что работала. В обувном магазине. Мне тоже очень нравилось кино, танцы, у меня было много друзей. Я вошла в движение «Camino Neocatecumental» («Неокатекументальный путь»), однажды мы совершили паломничество в Чикинкирá, это такая провинция в Колумбии, там есть Богоматерь Чикинкиринская /ой, как я русифицирую!/. И там нам прочитали проповедь и призвали к созерцательной жизни, к затворничеству. И я подумала: ой, нет. У меня в том возрасте были большие планы на жизнь. Но потом со мной случилось то же самое, о чём рассказали сёстры: я услышала призыв Господа. Бывает, что когда ты видишь парня, которого полюбишь, сразу думаешь: «Это мой человек». У меня так случилось в церкви. Мне нравилось выходить с друзьями, бывать в кино и на танцах, но, когда я ходила на мессу, я чувствовала: это моё место, парень, который мне нравится – здесь. И он смотрит на меня с любовью. Ведь взгляд говорит всё. Я это знаю, потому что у меня тоже был жених; взгляд говорит тебе всё. И, по воле Бога, я захотела уйти в монастырь в Испании. Мне было тогда 30 лет. Я приняла участие в лотерее, и мне выпала Сигуэнса, провинция Гвадалахара, Испания».

– Но почему Испания? Что ли в Колумбии нет монастырей?
– Есть. Когда меня это спрашивают, я всегда говорю: Он позвал меня в Испанию, и я пошла с Ним в Испанию.
Другие сёстры конкретизировали ответ. Вторая колумбийка, Росана, сказала, что они – и Лус, и она сама – пришли к идее уйти в монастырь с подачи испанских священников, которые там у них в Колумбии занимались, как я поняла, миссионерской деятельностью и, естественно, направили их в испанские монастыри. Обе они прошли через движение «Camino Neocatecumental», организованное испанцем Кико Аргуэльо. Не забудем и то, что в Испании нынче ощущается острая нехватка людей, «позванных» Богом. У кларисс сейчас, например, 17 монахинь – а ведь Тереза помнит времена, когда их было 58.
Тереза:
– Им там кажется, что испанские монастыри обладают как бы большей гарантией, более крепкими корнями. Вообще, у латиноамериканцев, похоже, вера более живая и энергичная, чем у европейцев. С тех пор, как появилась Росана, я только и слышу от неё: «Мне здесь нравится, здесь чувствуются корни, которых нет в моей стране».
Росана:
– Я не говорю, то в Колумбии совсем нет корней, но здесь они такие сильные, что не приходится сомневаться, где Он.
Если Лус закончила только среднюю школу, то Росана – университет. Экономист. Говорит, что жила исключительно мирскими заботами и ни о чём «таком» не думала. Работала по специальности в Колумбии, но дела шли не слишком хорошо. Тогда, в 30 лет, она уехала в Канаду и какое-то время работала там; там же познакомилась с уже упомянутым религиозным движением, к которому и присоединилась, вернувшись в Колумбию. У кларисс она оказалась одновременно с Лус и аналогичным путём.
Лус – с побережья, а Росана – из центральной части Колумбии, из Боготы. «Они более весёлые, шумные, – говорит она о своих прибрежных соотечественниках, – а мы более суровые, сдержанные, мы по характеру, скорее, как здешние люди, как кастильцы».
В Испании девочки видели только Мадрид, да небольшой городок Гвадалахару – столицу провинции. Но много ли надо – и надо ли вообще что-то видеть, – чтоб дать ход воображению? Пока ощущение новизны у них ещё не улетучилось, а главное событие их жизни – принятие торжественного, или постоянного, обета – ещё впереди.
На принятие торжественного обета, наверное, опять приедут их родители, как приезжали на принятие обета временного. Как они приняли решение дочерей?
Лус:
– У меня с родителями не было проблем, они не говорили мне, как другим: «Куда ты?». Один мой брат – священник. Всего нас шестеро детей, и мои братья и сёстры тоже не были против. Они говорили: «Если б ты выходила замуж, разве мы бы стали тебе препятствовать? Мы сделали свои жизни, ты сама делаешь свою!» Расставаться с семьёй – это самое трудное. Две моих сестры тоже уезжали в Испанию, но потом вернулись... И вот я в монастыре. Думала, это трудно, а оказалось, вовсе нет!»
С родителями переписка идёт, главным образом, по интернету.
Аббатиса:
– У нас и интернет-то появился, благодаря им. Но мы используем его только для переписки или если надо распечатать какое-нибудь объявление. В плане хобби, вывешивать там что-нибудь или просто лазить по интернету – такого нет.
Колумбийки ещё не получили испанского гражданства, и аббатиса говорит, что как только будет можно, сразу начнёт о нём хлопотать, потому что обновлять каждые два года карточку резидента – это большая нервотрёпка. (И в скобках заметим, не один раз надо выбираться в «мир».) Роль аббатисы – не только более или менее управлять монастырём и разруливать внутренние проблемы, но также – представлять весь монашеский коллектив перед лицом светских властей.
Занятно слышать жалобу на испанскую бюрократию из уст не какого-нибудь украинки-домработницы, а аббатисы католического монастыря. Но что ж, иммигрант – он и в монастыре иммигрант.

Несколько заключительных деталей

Распорядок дня в монастыре:
6.00 – подъём
6.00-6.30 – приведение себя в порядок
6:30 – молитва Angelus, потом литургия Laudes, потом личная молитва
8:00 – месса, потом литургия Tercio
9:00 – завтрак
9:30 – 13.00 – работа (одни сёстры пекут булочки и пирожные, другие вышивают на заказ, третьи заняты по хозяйству; каждые полчаса – молитва в церкви перед образом Христа)
13:00 – литургия Sexta и потом обед
13:45 – 14:45 – отдых
14:45 – 16:30 – литургия Nona и затем молитвы «Росарио» или «Францисканская корона» в зависимости от дня.
16:30 – работа
19:15 – литургия Vísperas и потом личная молитва
20:30 – ужин и свободное время
21:45 – 22:30 – последняя молитва
23:00 – отбой

Молитва – главное предназначение (харизма) кларисс . Клариссы дают четыре обета: чистоты, послушания, бедности и затворничества.
Аббатиса:
– Мы должны быть бедными… бедными – но не нищими… Всё необходимое у нас есть, а если у нас появляется излишек денег, мы отдаём его тем, кто нуждается. Мы живём и поддерживаем здание на то, что зарабатываем. Надо заметить, что – с Божьей помощью – больших проблем, какие бывают в других монастырях, у нас пока не было. 

То есть, крыша на голову не падает.
От старинного понятия «босоногие» («босоногие» клариссы, «босоногие» кармелитки, то есть радикально бедные ответвления соответствующих орденов) у них остался обычай не носить чулок, то есть, надевать обувь на босу ногу. В холодных каменных зданиях при иногда минусовой температуре за окном и жалким кустарным отоплением – это настоящий героизм.
Пакита:
– И другая сторона бедности – что мы не можем делать ничего на свой личный вкус. Ешь то, что тебе дают, нравится это тебе или нет, носишь то же, что все. У человека в миру может быть больше или меньше денег, может быть только 5 евро – но он может делать с ними всё, что хочет. Может покупать бедные вещи, но приспосабливать их к своему вкусу. Мы – нет. Я помню, в юности для меня было большим мучением, когда случалось выйти по делу, проходить мимо витрин кондитерских магазинов… Мать-аббатиса мне давала денег ровно на автобус. Если я хочу пить, я не могу открыть холодильник и взять себе бутылочку кока-колы…

Сейчас лето, и монахини не перестают восхищаться своим садом, они выходят обедать туда; «иногда задерживаемся подольше», говорит Аббатиса. Сад полон роз.
– Значит, клаустрофобией вы не страдаете?
Аббатиса:
– Нет, нет! Наоборот, когда я выхожу наружу, мне не по себе, болит голова, мне хочется поскорее вернуться. Это – мой дом!
Лус:
– Мой отец всегда смеялся надо мной, говорил, что в четырёх стенах мне тесно. Я никогда не сидела дома. А здесь мне даже не хочется выходить. Это – знак призвания.
Если монахиня захочет навсегда покинуть монастырь, она вольна это сделать. Но наши собеседники не помнят, чтоб – при них, по крайней мере, – кто-то ушёл.
Закончу фразой Пакиты: «Для меня важно жить в соответствии с тем, как я обещала».

Аглая

1 2